plat_forma: (platforma)
[personal profile] plat_forma

Ильин И.А.

Полное собрание сочинений, Т.6,книга 2, М., Русская книга, 1996


ОДИНОКИЙ ХУДОЖНИК


Есть одинокие художники. Они при жизни не находят ни отклика, ни признания. В стороне от современных им поколений, от быстро возникающих и уносящихся ?запросов?, ?направлений? и ?течений?, они созерцают и созидают свое, одинокое, взывающее как будто бы даже не к людям (?примите! вникните! исцелитесь и умудритесь!?), а к Богу (?приими одинокую молитву мою!?). Они сами не отвертываются от людей; но люди отвертываются от них: люди смотрят и не видят; слушают и не слышат; или, по слову Гераклита, ?присутствуя, отсутствуют?. Художник зовет, дает, поет, показывает; рассыпает цветы, учит созерцать и молиться. А люди плывут в мутных водах ?современности? и отзываются только на ?моду? во всем ее плоском короткоумии. Именно такие художники, богатые духом и видением, но бедные прижизненным ?признанием?, часто вздыхают вместе с Томасом Муром и Пушкиным (?Эхо?): ?Тебе ж нет отзыва... Таков и ты, поэт!?
Откуда это одиночество? Чем объясняется оно?


Оно объясняется тем, что художественный акт одинокого поэта по своему строению недоступен его современникам. Что это значит?
Каждый художник творит по-своему; по-своему созерцает (или не созерцает), по-своему вынашивает (или не вынашивает), по-своему находит образцы, по-своему выбирает слова, звуки, линии и жесты. Этот самобытный способ творить искусство и есть его ?художественный акт?, ? гибкоизменчивый у гения и однообразный у творцов меньшего размера.
В этом художественном акте могут участвовать все силы души, ? и такие, для которых у нас есть слова и названия (например, чувство, воображение, мысль, воля), и такие, для которых у нас, вследствие бедности языка и чрезвычайной ограниченности внутреннего наблюдения, ни слов, ни названий еще нет. Здесь тонкому и художественно зоркому психологу предстоит обширное и упоительное поле для исследования; и работа его даст бесконечно много и психологии творчества, и эстетике, и художественной критике, и творящим художникам, и воспринимающим обывателям.
Каждый художник по-своему видит все: и внешний, материальный мир, и внутренний мир души, и заумный мир духовных состоянии.
Начнем с мира внешнего.
В живописи это ясно без дальнейших разъяснений: стоит сопоставить на миг ?манеру? Клода Монэ и ?манеру? Верещагина; ведовскую тень Рембрандта и световой чекан Сорина; недопроявленность Коровина и отчетливую проявленность Нестерова.
В литературе это сложнее. Есть мастера внешнего видения, ? литературные живописцы, ? таков Л. Н. Толстой, показывающий нашим глазам сначала самого героя, а потом то, что его герой увидел вне себя или что и как он пережил в связи с внешними событиями. Есть мастера внутреннего видения, ? певцы человеческих страстей, ? таков Достоевский, погружающий наши души в такое внутреннее кипение, что нам становится решительно не до внешних образов. А у Пушкина есть дивные стихотворения, в которых о внешнем мире ничего нет, а только о внутреннем (например: ?Я вас любил?, ?Дар напрасный? и др.).
В музыке это утонченнее. Бетховен запрещает музыканту воспроизводить звуки и звучащие события внешнего мира; музыка может передавать только душевное состояние, вызванное бурей, рассветом или пением птиц. Бетховен, как истинный гений, знал, что музыка творит и поет о мире души и духа, что она обращена внутрь (?интро-вертирована?), что ей поэтому не подобает звуко-подражать или предаваться внешней живописи. Но послушайте после этого, что выделывает, например, Стравинский в своей ?симфонической поэме? ?Соловей?...
Обратимся к внутреннему миру. И здесь каждый художник ? иначе видит и иначе, иное изображает, в зависимости от своих душевно-духовных сил.
Вот ? мир человеческих чувств, во всей его неисчерпаемой сложности и утонченности: аффекты, ? эти глубокие, пассивно вынашиваемые раны сердца, от которых душа как бы заряжается и сосредоточивается в себе, но не разряжается; и эмоции, ? эти вырывающиеся из сердца восклицания, вопли и бури, разряжающие внутреннюю атмосферу.
Скульптура как бы призвана изображать именно аффекты и аффективные созерцания души, например, покой страдающего самопогружения (?Ночь? Микеланджело). Скульптура может великолепно передать и аффект, стоящий накануне эмоционального взрыва (?Давид? Микеланджело), и только что ?вернувшийся? из взрыва (?Давид? Вероккио). Но как трудно скульптору передать настоящую эмоцию! Для этого нужен древнегреческий художественный акт, во всей его непосредственности и искренности, со всей его античной свободой и дерзающим мастерством (?Победа? в Лувре).
Есть живописцы с холодным сердцем (Тициан, Джованни Беллини, Бронзино); в своем роде они могут достигать изумительного мастерства (?Давид? ? К. Сомов). Есть живописцы умиленного сердца (Беато Анжелико), и есть живописцы растерзанного сердца (Боттичелли, Козимо Тура). Есть живописцы целомудренной любви (школы Византии и Сиены); и есть живописцы чувственного развала и безудержа (Рубенс).
Так и в литературе. Есть художественный акт обнаженного и кровоточащего сердца (Диккенс, Гофман, Достоевский, Шмелев); есть художественный акт замкнутой, в сухом калении перегорающей любви (Лермонтов); есть мастерство знойной и горькой, чувственной страсти (Мопассан, Бунин); а бывают и писатели, художественный акт которых проходит мимо человеческого чувствилища и его жизни (обычно Золя, часто Флобер, почти всегда Алданов).
Так ив музыке. Холодному пианисту лучше не браться за грозы, бури и молитвы Бетховена и Метнера. Унылый ипохондрик не передаст серафически прозрачных эмоций Моцарта. Целомудренному артисту может совсем не удасться передача музыки Скрябина.
Вот ? мир человеческой воли. И опять ? какое своеобразие художественных актов.
Вспомним волевую мощь героев Микеланджело; и сопоставим ее с безвольной, сонной одержимостью у замечательного русского скульптора Голубкиной... Художественный акт Врубеля знает и волевую судорогу (?Демон?, ?Пророк?), и влажно-страстное безволие инстинкта (?Пан?)... Художественный акт Шекспира насыщен волею; а Чехов писал не трагедии и не драмы, а лирико-эпические бытовые комедии, где все герои его безвольно предаются своим ?состояниям? и ?настроениям?, не совершая поступков. Дивные капризы шопеновских мазурок имеют эмоциональную, а не волевую природу; но в ?Фантазии? Шопен поднимается до высочайшего волевого созерцания и парения.
И наконец ? мысль. Художественный акт у Леонардо да Винчи мыслит всегаа; у Рафаэля почти никогда. Пока граф Л. Н. Толстой не мыслит, он художник; а когда он начинает мыслить, читатель начинает томиться от нехудожественного резонирования (Пьер Безухов, Левин, Нехлюдов). Все творчество графа А. К. Толстого проникнуто мыслью высокого, философского подъема. А творчество А. Н. Толстого (сменовеховца) не ведает вовсе мысли: подобно всаднику без головы, сей писатель носится по пустырям своего прошлого на шалом пегасе красочной фантазии.
Но разве все исчислишь и покажешь? С нас довольно и этих иллюстраций.
Задача настоящего критика состоит в том, чтобы вскрыть и показать строение художественного акта, характерное для данного художника вообще и, далее, именно для этого, разбираемого произведения. Ибо у большого художника акт гибок и многообразен. ?Евгений Онегин? написан совсем из другого художественного акта, чем ?Полтава?; ?Пророк? и ?Домовой?, ?Клеветникам России? и ?Заклинание? исполнены как бы на разных духовных инструментах. Вскрывая это, критик помогает читателю и слушателю внутренне приспособиться и раскрыться для данного поэта и данного произведения; ибо душа, настроенная слушать балалайку, бывает неспособна внимать органу.
Душа, привыкшая читать Золя или Томаса Манна, должна совершенно перестроиться, чтобы внять Шмелеву; иной душевно-духовный слух нужен для Тургенева, и совсем иной для Ремизова. А критик должен быть способен внять каждому; для каждого художника перестроить свой художественный акт по его художественному акту; и о каждом заговорить на его языке; и облегчить читателю доступ к каждому из них.
Почему русское предвоенное поколение не умело играть Шекспира? Потому, что оно было мелко для него, ? безвольно, бестемпераментно, не героично, лишено трагического и философского парения. Художественный акт Шекспира был ему недоступен, и сам Шекспир в России был бы одиноким художником.
Почему русские поколения 19 века прошли мимо русско-византийской иконы и открыли ее только в начале 20 века? Потому что русская интеллигенция 19 века все больше уходила от веры; и ее художественный акт становился светским (секуляризованным), декадентски безбожным и мелким. Огонь религиозного чувства загорелся лишь после того, как в первой революции был изжит запас отрицательных аффектов, скопившийся в эпоху духовного и политического нигилизма. Началось обновление всей духовной обстановки, и расцвела религиозная глубина художественного акта.
Именно в этой же связи русская интеллигенция долго не имела органа, ни для метафизической лирики Тютчева, ни для религиозно-нравственного эпоса Лескова...
И вот, бывает так, что художественный акт поэта, живописца или композитора, в силу своего своеобразия, оказывается недоступным его современникам. Правда, своеобразие само по себе далеко еще не обеспечивает достоинства, ведь ?своеобразны? были и все эти Маяковские, Бурлюки, Шершеневичи, Маринетти и им подобные господа; они'просто играли в ?своеобразие?, то вызывающе, то нагло и кощунственно. Но замечательно, что это больное и извращенное оригинальничание в большинстве случаев ведет не к одиночеству, а к больной и плоской ?популярности?. Толпе достаточно почуять балаган, чтобы она уже начала отзываться; ?своеобразие? оригинальничающего шута воспринимается быстро и перенимается легко, ибо его творческий акт мелок, схематичен и вульгарен; а человеку гораздо легче поползти на четвереньках, чем воспарить к небу...
Художественное одиночество величаво и священно тогда, когда поэт творит из подлинного созерцания, недоступного по своей энергии, чистоте или глубине его современникам. Быть может, воображение его слишком утонченно, духовно и неосязаемо. Быть может, сердце его слишком нежно, страстно и трепетно. Или ? воля его непомерно сильна и неумолима в своем законодательстве. Или ? мысль его более мудра и отрешенна, чем это по силам его современникам.
Внять голосу молящегося художника ? не может поколение, предающееся хладному безбожию мещанства или неистовому безбожию большевизма. Материализм во всех его формах и видоизменениях отучает людей от духовного созерцания. Художественная форма, завершенная и совершенная, не даст радости поколению, которое упивается революционной недозволенностью. Стихия бесстыдства не отзовется на стихию целомудрия. Безответственный не найдет в себе отклика для созданий, несомых чувством ответственности. Пребывающий в соблазне и наслаждающийся им ? не услышит песен несоблазненного духа.
Не услышит и не отзовется, пока не придет час обращения и очищения, час, обозначенный у Пушкина светозарными словами
?Прости, ? он рек, ? тебя я видел
И ты недаром мне сиял
Не все я в небе ненавидел
Не все я в мире презирал?
(?Ангел?)
А до тех пор истинный художник будет одинок ? во всем своеобразии своего художественного акта.
Я пишу эти слова для всех русских художников, одиноко творящих и одиноко томящихся в зарубежье и под ярмом. Это одиночество их я испытываю как величавое и священное, как бремя, которое они призваны нести, не изменяя ни себе, ни своему художественному акту. Пусть не слышит и не видит их поколение, захваченное вихрем современной смуты. Придет час, ? это поколение протрезвится и прозреет. Придет другой час, и новое поколение, очистившееся и умудрившееся, с любовью найдет их создания, насладится и умудрится, и благолепно напишет их жизнеописания. А до тех пор они будут взывать не к людям, а к Богу и к будущей России.

January 2013

S M T W T F S
  12 3 45
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 08:07 pm
Powered by Dreamwidth Studios