plat_forma: (platforma)
[personal profile] plat_forma

Ильин И.А.

Полное собрание сочинений, Т.6,книга 2, М., Русская книга, 1996


БОРЬБА за ХУДОЖЕСТВЕННОСТЬ
1. Школа экономии
Художественному творчеству можно и должно учиться. От этой обязанности не освобождается никакой талант, никакая гениальность. И различие между талантом и гением состоит здесь именно в том, что гений всю жизнь, неутомимо, учится, сам учится, и творя, и погружаясь в молчание; а таланту необходимо напоминать об этом, ибо ему всегда грозит самодовольство и мертвое воспроизведение своего собственного трафарета... А напоминать ему об этом должна художественная критика.


Говоря об ?учении?, я разумею не технику только и, главным образом, не ее. Артисту, конечно, нужна техника, т. е. умение владеть своим материалом, ? телом, глиной, камнем, линиями, красками, инструментом, словом. Техника дает власть; материал должен покоряться. Техника требует изучения и упражнения; изучение и упражнение предполагают школу. Для целого ряда искусств это общепризнано; архитектура, скульптура, живопись, танец, музыка и пение преподаются; в них будущий артист проходит школу: изучает, познает и упражняется, ? ищет власти и приобщается ей. Однако в других искусствах нет ни зрелой техники, ни верной школы. Так, сценическое творчество доселе не выработало свою школу; законы декламации впервые открыты на наших глазах князем С. М. Волконским ; а мастером стиха и изящной прозы человек и ныне должен родиться, ибо никто не может предложить ему ни техники, ни школы, ни научения... И доныне художественная критика призвана восполнять все пробелы в этих технически отсталых искусствах.
Но я хочу высказаться не об этом ?учении?, а о другом. Всякий творящий артист может и должен учиться, помимо техники, еще и художественности в своем творчестве. ?Техника? и ?художественность? совсем не одно и то же. Большой художник может обладать малым умением; и обратно: великий техник может создавать совершенно нехудожественные вещи. Так, живописные примитивы нередко поражают сочетанием слабого умения с высокой художественностью; так, пианист с акробатической техникой может губить в художественном отношении пьесу за пьесой; так, человек, овладевший литературной техникой, ? может не создать ни одного художественного произведения. Мало ?иметь власть над материалом?; надо мочь, хотеть и уметь ? еще нечто иное: высшее, труднейшее, священнейшее. Мало делать ?вихрем-трепещущую трель? октавой в левой руке; мало иметь ?умопомрачительную? твердость носка; мало иметь ?сверх-соловьиную? колоратуру; мало врезать в мрамор легчайшие зефиры; мало нарисовать виноград так, чтобы птицы поверили и склевали картину без остатка. Все это может быть ?изумительно?, ?поражающе?, ?единственно в своем роде? ? и не художественно. Ибо техника как умение, как власть, как мастерство ? очень важна, драгоценна для искусства, но сама по себе не есть искусство и не создает его. Одно дело ? искусник; а другое дело художник. Одно дело ? мастер средств; а другое дело ? мастер цели. Одно дело ? рука, глаз, ухо; а другое дело ? созерцающий замысел, око и дух.
И неужели технике можно учиться, а художеству ? нельзя?
Нет, можно учиться и художеству. И вот ? один из необходимых и верных приемов этого учения.
Творящий художник должен связать себя внутренне законом экономии. Этот закон экономии имеет два значения или как. бы два лица: одно обращено в творческую глубину художника, к тому Главному, к Предмету, который взволновал и привел в движение его душу; другое ? обращено к внемлющему человеку (читателю, зрителю, слушателю), которому художник хочет ?подарить? свое создание. На этих двух экономиях творящий человек может и должен воспитывать в себе истинного художника. Первую можно охарактеризовать так: это есть домоводство художественного предмета; а вторую так: это есть домоводство немощного внимания.
Начнем с первого. И остановимся специально на литературе.
Когда художник творит, его душевный взор и слух должны быть направлены внутрь, вглубь себя; но не в свои личные душевные состояния, а к тому живому кладу, к тому предметному сокровищу, которое пришле в движение и хочет подняться вверх в виде поэмы, повести, романа или драмы. Творящий художник творит изнутри. Но это не ?нутро? его изменчивых настроений, а нутро созревшего и художественно-рождающегося Предмета; это Он, Предмет, ищет себе художественных образов и художественных слов. И в этом все. Ибо он ищет себе не ?всяких? образов и слов, и не ?каких-нибудь? образов и слов, а верных, необходимых, незаменимых, художественных; не тех, которые ?нравятся? самому господину писателю, а тех, которые подходящи для Него, для Предмета, и которые писатель испытывает не ?яркими?, или ?благополучными?, или ?эффектными?, а точными. Вот классическая любимая похвала Пушкина: когда он хотел выразить художественное одобрение слову, или стиху, или образу, то он говорил об их точности. ?Точность? означает некую полноту соответствия; соответствия чему? ? Главному. Сказуемому, художественному Предмету. ?Точность? обозначает, что этот образ или это слово ? не только ?подходит?, но вполне подходит; соответствует ? до полной верности, верно ? до необходимости, до единственности, до незаменимости. В глубине души творчески ожил и зажил художественный Предмет: он жаждет облечься в одежду точных образов и развернуться в точных словах. Поэт или прозаик повинны удовлетворить это требование; и произведение их будет художественно лишь постольку, поскольку это требование будет удовлетворено.
Легко сказать: найти ?точные образы? и ?точные слова?... Но как это сделать? Путь к этому один: необходимо сосредоточить всю свою интуитивную силу на самом рождающемся и облекающемся художественном Предмете и отдать в его распоряжение свое чувство, свою волю, свое воображение, свое слово; отбросить все остальное, особенно всякое личное мнение, самомнение и тщеславие, и стать верным рупором Предмета, как бы его флейтой, или цевницей, или его медиумом. Этот Предмет есть, как некий ?уголь, горящий во мне самом? (Лесков), образующий как бы самое ?сердце мое?. А что ж я взговорю, если где надобно слово? Ведь ?сердце мое бессловесно?. ? ?Слушай его, и что в нем простонет, про то говори, а с сорной земли сигающих на тебя блох отрясай? (Лесков). Чего потребует Предмет из этой глубины, то верно и необходимо, а остальное ? неверно и ненужно. Так, Вагнер искал когда-то свою царственную тему для Валгаллы, ? возвышенно-властную, мирообъемлющую, которая далее, именно вследствие своей мирообъемлющей царственности, стала темою самого бога Вотана. Вагнер рассказывает, что он много раз, отодвинув найденную тему, уходил в сосредоточенное созерцание идеи Валгаллы ? божественного замка, твердыни мировой власти, куда приводятся души храбрейших героев, призванных к борьбе с грядущим восстанием черных нибелунгов... И много раз, прислушиваясь к Предмету, вслушиваясь в него, ? он рождал все ту же самую тему; и успокоился только тогда, когда понял, что это есть лучшее, единственное и необходимое, что эта тема ? есть она самая.
Легко сказать: ?уйти в сосредоточенное созерцание Предмета?... А как это делается? ? Ведь уйти надо цельно, не думая о себе, о своем ?таланте?, о разных изобретенных на досуге образных и словесных эффектах. Если Предмет несет боль, то уйти в эту боль и замереть в ней, забыться в ней и писать из нее. Если Предмет несет радость ? то в ней утонуть и из нее писать. Надо поверить Предмету; он сам начнет диктовать и петь; а я не смею ослушаться. Этот-то момент Пушкин и выразил трепетными словами о музе: ?Сама (!!) из рук моих свирель она брала?... Вот этого надо добиваться; этому надо учиться. Это ? главное. Благо и счастье тому, к кому ?вдохновенье слетает само? и слетает легко. Но надо научиться звать его и взлетать ему навстречу, хотя бы ?в томлениях крайнего усилья? (Фет). Надо стучать, чтобы отворили. Надо чистить и подметать хижину своей души навстречу богам. Надо будить и поддерживать в себе волю к художественности; ибо все ?дело письма? не в ?изобразительности?, как думают многие, а именно в художественной изобразительности.
Что же делать для этого? ? Обязать свою душу к образной и словесной экономии; твердо решиться на то, чтобы оставлять только необходимое, а критерий ?необходимости? переложить в глубину Предмета, сосредоточенно запрашивая его священный мрак.
Писатель должен помнить общее правило художественности: где можно сократить, там обязательно сократить. То, без чего можно обойтись в развертывании предметной ткани ? то должно быть убрано. То, что остается ? должно нести к Предмету: развертывая его, показывая его, потребованное и утвержденное им. Художник делает это, конечно, не сознанием и не анализом, а интуитивным, как бы дремотно-созерцательным пребыванием в Предмете. А принцип экономии, который он берется соблюдать, ? заставляет его уйти в это созерцание.
В одном из своих писем Чехов дает такой совет начинающему писателю: если ты написал рассказ, то разорви его пополам; половина, наверное, не нужна; если ты в первой главе сообщил, что ?на стене висело ружье?, то в течение рассказа оно должно у тебя выстрелить, иначе не сообщай о нем... и т. д.
Совет Чехова, этого великого мастера художественной краткости, этого ювелира образа и слова ? глубоко верен и поучителен в своей идее. Художественность не терпит безбрежного водолея. Она допускает и длинные поэмы, и большие романы, но и в них она не терпит лишнего. Конечно, сказать ?длинно? гораздо легче, чем сказать кратко; шлака всегда гораздо больше, чем золота. Но художественность требует чистого предметного золота. Поэтому писатель, который хочет учиться художественности, должен делать ставку на краткость; он должен учиться домоводству образа, экономии слова. Он не должен начинать с ?большого романа?; это была бы претензия на вдохновение долгого дыхания. Нет, он должен учиться на миниатюре; он должен требовать от себя изобразительной экономии. И если он вынужден писать для заработка и некогда ему шлифовать, то он непременно должен завести еще и ?домашнее? писание для совершенствования и шлифовать ? строго и требовательно.
Здесь ему нужно как можно меньше снисходительности к случайным побегам своей фантазии и к эффектным словосочетаниям. Надо научиться нещадно урезывать свой собственный текст. ?Красивый? образ?.. Этого мало: он должен быть не только красивым, но и художественно-необходимым. ?Яркое? описание?.. А может быть. Предмет требует здесь не ?яркости?, а бледных, чуть намечающихся контуров?.. Бывает художественно-неуместная изобразительность, непозволительная сочность, дурная яркость и заразительность.
Непозволительно вываливать все подряд, что идет из души, в порядке ассоциаций, сколь бы ?облегчительно? и ?успокоительно? это ни было для автора. Обидно вычеркивать?.. Жалко сокращать?.. Что же, психологически это понятно: дитя хоть гнило, а отцу-матери мило... Но школа художественности решительно не терпит такого сентиментального отношения к себе и ко всем своим блесткам, такой самовлюбленности, такого ребяческого тщеславия...
Облекаясь в образы и слова, Предмет не может тащить за собою все свои ?возможные? ?гардеробы?. Художник обязан искать необходимого ? единственно верного и единственно точного. Он должен учиться кузнице, ювелирному делу. Нечего увлекаться ?облаками?, ?воланами?, ?рюшами? и ?красочностью?. Надо учиться не восхищаться собственной пышностью; нечего заставлять всю сцену декорациями, так, чтобы главному герою (художественному Предмету) было негде появиться. Две истинно художественные страницы стоят больше, чем пять' романных трилогий, каждая в 1500 страниц.
Это можно было бы выразить так, что лаконизм есть истинная школа художественности. Именно этим потрясает проза Пушкина: это проза великого поэта, которого рифма приучила экономить каждое слово и который внес эту экономию и в состав живописуемых образов... Это проза ? хрустальная по прозрачности, серебряная по звону, лаконичная по экономности и насыщенности, и в то же время ? какая простая, легкая, благородная. Но прежде всего, ? точная: в прозе Пушкина и образ и слово пронзены Предметом до такой степени, что читатель непрерывно чувствует его резец, вычерчивающий по душе алмазом... Вот образец. Вот школа.
Но ведь художественный Предмет может потребовать и словесной щедрости, и обилия образов, и декораций, и ?облаков?, и ?воланов?, и даже... водолея. Это верно: может потребовать. Но надо сначала научиться распознавать ? требует ли он всего этого на самом деле... Требует ли он образного мотовства, словесного кутежа, всяческой щедрости... вплоть до водолея... Если он этого требует ? то душа писателя обязана на это требование отозваться и все необходимое дать; но и здесь ? не иначе, как в меру художественной необходимости. Так, чтобы вся эта щедрость и все это мотовство было не полой водой писательской субъективности, а мерным, стильным, необходимым потоком самого Предмета. И тогда длинный роман будет производить впечатление сжатой насыщенности, экономии, лаконизма, и сократить в нем будет нечего.
Школа Пушкина, школа художественной экономии и точности, жива в русской литературе; она жива и в творениях Шмелева и в творениях Бунина, хотя у каждого из них ? в свою меру и по-своему. Ее почти не видно в советской беллетристике, где почти все писатели тонут в море ненужных образов, лишних описаний и пустых слов; там поистине царит полая вода литературщины.
Но будущее принадлежит, конечно, не ей.
2. Внимание читателя
В первой статье моей я пытался показать, что писатель-беллетрист может и должен учиться художественности и что для этого он должен внутренно связать себя законом экономии: не надо лишнего, где можно сократить, там обязательно сократить; все остающееся после сокращения должно быть необходимым, верным и точным голосом художественного Предмета о самом себе. Это закон предметной экономии: он учит писателя сосредоточиваться, шлифовать и слушаться художественного Предмета; он учит писателя создавать не бусы дикарей, не болтающуюся гирлянду случайностей, а художественный организм, где все связано, необходимо? символически насыщено и весомо единой, главной идеей.
Но у художественной экономии есть и другое лицо, обращенное к внемлющему человеку, к читателю; домоводство необходимо и здесь, но уже не только ради Предмета, а ради читательского внимания, ограниченного и немощного.
Дело в том, что искусство всегда творится для других. У самых гордых, замкнутых, самодовольных художников в сердце таится и гложет мечта о том, что их ?услышат?, и ?оценят?, и ?отзовутся?. И они правы в этом. Ибо самая сущность искусства состоит в том, что один человек создает для других людей некую художественную медитацию, раскрывающую им природу Бога, мира и людей, дающую им мудрость и блаженство, духовную силу и победу. Поэтому искусство требует живой духовной встречи людей, в которой один дает, а другой берет. И если эта встреча не состаивается, или состаивается, но неудачно, ? то искусство не совершает своего назначения; читатель не воспринял, не понял, внял неверно, исказил в своей душе или холодно отвернулся. Писатель остается непонятным и одиноким; читатель ? не затронутым и не отозвавшимся. Предложенное художником создание как бы остается витать в воздухе, взывая к другим людям, а может быть, и к новым поколениям; до тех пор, ...пока тело созданного произведения не погибнет от огня, от тления или от исчезновения всей национальной культуры.
И вот, искусство состаивается в полном смысле этого слова только тогда, когда внимание читателя (или зрителя, или слушателя) принимает в себя и воссоздает, вылепливает в душе создание автора. ?Внимание? означает ?внутрь имание?, взятие внутрь, принятие в душу, от этого-то художественное произведение и получает впервые свою полноту бытия, ибо ему необходимо не только быть созданным, но и быть воспринятым. Слушая сонату, оперу, поэму, погружаясь в созерцание танца, картины, скульптуры, храма и т. д., человек дает художественному произведению полноту бытия. И это настолько существенно, что поэт часто предпочитает резкую критику действительного читателя ? пустозвонной славе, сопряженной с забвением...
Внимание ? драгоценнейшая способность и готовность сосредоточенно простереться душой и принять дар художника. Есть ли для автора что-нибудь более обидное, возмутительное, нестерпимое, чем невнимательная публика, снобирующая на выставке картины, болтающая во время симфонии, перелистывающая поэму, просматривающая газету в театре, приезжающая в концерт пианиста к шапочному разбору. Невнимательная публика лишает художественное общение всякого смысла. Она творит пошлость; а пошлость есть смерть искусства. Есть артисты, которые умеют заставить публику сосредоточиться; это люди ? духовной силы и власти: это художники повелители. В музейной зале такого живописца ? всегда благоговейная тишина; во время его монолога на сцене ? все застывает в неподвижности; в его концерте только чуткое ухо уловит в зале шелест восторга и ужаса; во время его танца ? все приковано и поглощено. Он властвует над вниманием; и оно ему повинуется. Он властвует и над его интенсивностью, и над его длительностью, и над его глубиной. Он как будто побеждает общий психологический закон человеческого внимания, согласно которому оно, вообще говоря, сосредоточивается с трудом, редко, ненадолго и поверхностно. Он заставляет душу совершить такие усилия, развернуть в себе такие просторы, лететь за собою так долго и напряженно, что человек сам не верит потом совершившемуся.
Помню, как я в первый раз в жизни слушал знаменитую сонату Метнера E-moll (op. 5, 25, ? 2) с эпиграфом из Тютчева: ?О чем ты воешь, ветр ночной?... Она идет без ?частей? и без перерыва; и длится тридцать пять минут; длительность для музыкальной льесы огромная. Музыка бездонного содержания, стихийного порыва, сложнейшего развития и построения. И власть этого изумительного артиста так велика, что все просторы души, к которым он воззвал, разверзлись, все вихри вскружились, все осанны из бездны пропелись вместе с голосами сонаты и внимание стало лишь с последним, дерзновенно-прекрасным, упоительным финальным аккордом. Долгие годы прошли с тех пор; а душа никогда не забудет этого полета, этого художественного потрясения.
Не так ли слушаем и созерцаем мы великих артистов сцены и эстрады и прежде всего того единственного в своем роде великана русской сцены и песни, который навеки сохранит за собою, увы, двойную репутацию?.. Такой потрясающей властью обладает С. В. Федорова-Вторая, это живое пламя русского балета: пока ее огонь на сцене ? нет ничего, кроме этого огня, забыт ?театр?, исчезло время: художественное внимание потребовало и выпито до конца... Так дирижировал Никиш... Так пели русские хоры ? Си? модальный, под управлением Данилина, и Московский Императорский, под управлением Авранека. Но разве всех назовешь? Не так ли читаются чудеснейшие, художественные создания мировой поэзии и литературы, требуя и получая от нас такую полноту внимания, к которой мы доселе не считали себя способными?
Откуда эта власть над нашим немощным вниманием, откуда это неожиданное для нас самих повиновение?
От соблюдения артистом закона двойной экономии: экономии предметной и экономии внимания.
Первая дает артисту особую, предметную власть; уверенность в своем создании, в его необходимости, художественной обоснованности, непререкаемой силе. Это не само-мнение, а предмето-уверенность; это не ?внушающая? сила ?человеческого? ?темперамента?, а нечто несравненно большее, чем ?внушение?, чем ?темперамент? и ?человек?. Внушение обращается к элементарным низам души; а здесь ? подъем и полет. Темперамент есть интенсивность неодухотворенной страсти; а здесь ? вдохновение, власть духа. Носителем ее выступает человек; но разряды и свершения эти ? более чем человеческие...
Вот почему читатель и зритель чувствует себя захваченным некоторой высшей, убедительно-победительной необходимостью, которая требует его внимания целиком и овладевает им. В его душу вступают художественные образы с насыщенным лаконизмом: их можно уподобить или когорте латников; или гармонии светил; или прекрасному организму, завершенному в своей красоте и целесообразности; или той ?песне?, из которой ?ни одного слова не выкинешь?. Художественной экономии присуща особая сосредоточенность, власть и убедительность. На них душа отзывается разверзанием всего своего внимания, даже до ?сверх сил?.
И замечательно, что эта победа дается артисту тем легче и тем глубже, чем более он соблюдает второй закон экономии ? экономию внимания.
Ключевский пишет где-то, что ?внимание студента? есть ?птица? непостоянная, беспокойная и непоседливая; поймать ее нелегко, а удержать ? еще труднее. И артист должен помнить, что это относится ко всем зрителям, читателям и слушателям. Внимание их сосредоточивается с трудом, ненадолго и поверхностно. Не следует на него полагаться; нельзя его растрачивать; необходимо его экономить. Оно кое-как доносится до искусства; ведь ?другие дела? будут ?поважнее? искусства!.. Оно собирается наспех, кое-как, неумело. Слушатель-зритель-читатеяь отнюдь не летит навстречу художнику... куда там! Внимание его подобно узкой и жизненно-засоренной щелке, как проникнуть в нее? А сам он подобен чаще всего кулю, набитому какой-то тяжелой трухой... щебнем? медными опилками?.. Его надо взять духовно за шиворот, встряхнуть, позвать и приказать. Душевная глина его слаба, ни лепкостью, ни держкостью не отличается, отзывается трудно и неточно и очень легко рассыпается. Материал, из которого надо лепить в душе читателя, плох, а сроки коротки. Поле для художественного посева дается маленькое, условно, клочками, урывками; и душевная земля сия есть (в художественном отношении) чаще всего каменисто-песчаная неудобь.
Вот почему артист всегда должен помнить следующую формулу: ?поезд стоит одну минуту; не умеешь в эту минуту объясниться в любви ? пропало твое дело?... А если сумеешь... тогда, о чудо, остановка поезда может продлиться и целый час... Но рассчитывать ты смеешь только на минуту. Удастся тебе это ? и тогда нежданно из глубины раздастся повелевающий глас: ?Мгновение, остановись. Ты ? прекрасно!..?
Художник должен понять, что душа читателя-слушателя-зрителя идет ему навстречу вяло, неумело и лениво, с совершенно неприличным (в художественном отношении) словечком на устах: ?Некогда!? Субъективная емкость внимания ограничена и в глубину, и по длительности. Большинство зрителей ? не умеет смотреть (созерцать!}; большинство слушателей ? не умеет слушать (внимать!); большинство читателей не умеет читать (лепить верные образы}. Хотят развлечения; ищут удовольствия; жаждут не ?запречься? и ?везти?, а ?распречься? и ?поваляться?, как усталые и ленивые кони... Словом, воспринимающий дает себя плохо и неумело; давая, дает себя мелко и на коротко. Артист же есть не только пророк Предмета, но еще и педагог своего слушателя.
?Некогда!? Это значит: не тяни, не откладывай, не размазывай; не проматывай читательского внимания; не пустословь ни в звуках, ни в линиях, ни в жестах танца, ни в архитектурных ?пристройках? и ?надстройках?, ни в ?эпизодических? действующих лицах, ни в интермедиях и в интерлюдиях, ни в образах, ни в словах. Ибо ?некогда?! Говори только самое нужное и важное; отбирай минимум; конденсируй! ?Поезд стоит всего одну минуту?. В эту минуту ты должен завладеть вниманием и сердцем читателя. Не сумеешь, разочаруешь, не успеешь ? плохи твои дела.
Но если сумеешь... Сумеешь не ослепить читателя дешевым эффектом фраз, или окриком, или своего рода ?психологическим щекотанием?, или драматической ?завязкой?, или заинтриговывающими предчувствиями (на которые был таким великим мастером Лесков); или каким-нибудь иным эффектным литературным ?трюком?, который можно уподобить ?перцу в форшмаке? или ?пикулям к водке?, ? краткое пробуждение любопытства, этого нездорового эстетического аппетита; ? нет, если сумеешь воззвать в недра души читателя, чтобы оттуда отозвался гетевский ?дух земли? ? ?Wer ruft mie?? ? ?Кто воззвал ко мне? ? столь властным заклятием, ? тогда ты победитель... Тогда объем и длительность читательского внимания в твоей власти. Поэтому художник должен блюсти прежде всего предметную экономию и через нее заручиться призванностью и властью. И затем блюсти экономию читательского внимания (что так редко удавалось Тургеневу, нередко совершенно не удавалось Лескову и всегда удается Шмелеву), чтобы прежде всего не разочаровывать его и не растрачивать его силу. Самое важное здесь ? это вызвать доверие и, по возможности, безусловное доверие этого внимания; чтобы читатель почуял, что он не получает ничего лишнего, что все, идущее к нему от автора ? важно, художественно обосновано и необходимо; что надо слушать и слушаться; ? и что это художественное ?повиновение? всегца вознаграждается. По мере того, как это доверие будет упрочиваться, емкость художественного внимания будет увеличиваться в объеме и во времени. Большие артисты и писатели достигают этого сразу; иногда они приковывают читателя или слушателя почти мгновенно. Небольшие артисты достигают этого лишь постепенно; и они достигают этого тем быстрее и прочнее, чем больше они блюдут указанные нами обе ?экономии?.
Ограниченная емкость читательского внимания есть нечто такое, с чем все писатели, композиторы и артисты вынуждены и обязаны считаться. И когда они с нею действительно считаются, ? хотя бы в порядке ?снисхождения?, ? то в их душах возникает целая школа художественности; экономия ?педагога? вызывает к жизни творческую экономию; художник, теснимый этим домоводством, сосредоточивается, уходит вглубь и начинает искать той высшей, истинно художественной необходимости, без которой нет и не было великого искусства на земле.
Так ведется борьба за художественность в искусстве. Так растет и крепнет в душах школа истинного мастерства.

From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

January 2013

S M T W T F S
  12 3 45
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 07:57 pm
Powered by Dreamwidth Studios